Прогнуть мир [СИ + иллюстрации] - Михаил Востриков

её главный секрет — в составе, пропорциях и способе производства снарядного зелья. Этот секрет никто сейчас не сможет повторить, даже гений Сол Немм. За пятьсот лет ручаюсь. Если мы умрём, то секрет «Ярь-трубы» умрёт вместе с нами. Значит, нас нельзя трогать.

Мой отец Мих медленно кивнул.

— Хитро. Но честно. Никто не захочет потерять такое оружие.

Мой дед Сим снова провёл ладонью по письму Гула:

— Тогда пишем ответ. Уважительно…

Перо заскрипело. Дед выводил буквы неторопливо, но уверенно:

Светлому и державному великому князю Гулу, пятому сего имени. От князя Сима, главы рода Бести, нижайший поклон. Доверием вашим польщены и премного благодарны, и на предложение ваше со смирением согласием отвечаем. Через месяц предлагаем учинить испытание нового, более совершенного оружия, нежели алхимические молнии, наречённого нами «Ярь-труба», сиречь снаряды с брикетами бездымного зелья и движущаяся пусковая станина к ним на двенадцать стволов, способные единым ударом полгорода накрыть и разрушить. О ряде же глаголить предлагаю по испытаниям, когда изделие себя покажет. По поручению рода Бести, князь Сим из Красной Окумы, собственной рукою.

Когда письмо было готово, дед подул на чернила, положил письмо в конверт и запечатал его воском с гербом рода.

Девушка-фельдъегерь уже ждала во дворе. Она спала в гостевой опочивальне всего пару часов, но выглядела свежей и собранной, будто и не ложилась вовсе. Конь стоял рядом, накормленный отборным овсом и отдохнувший, нетерпеливо переступая ногами.

Моя мама Ани протянула девушке лепёшку и кусок сыра.

— Ешь в дороге, — сказала она просто, без церемоний.

Фельдъегерь кивнула, взяла еду, приняла конверт из рук деда и коротко поклонилась.

— К рассвету буду в Мане, —сообщила она и через мгновение лёгкий цокот копыт уже растворился в сонной тишине Красной Окумы.

Я с улыбкой посмотрел ей вслед, уж больно она была хороша. Дед тоже посмотрел на оседающую пыль на дороге:

— Добрая девка. Неужто из княжичей?

— Из служивых, — ответил мой брат Эжен. — Фельдъегерский корпус подбирают не по роду, а по выносливости и уровню магической защиты. Ей, поди, сотню вёрст по ночной Сулойке — что нам с вами до кухни дойти.

Мой дед Сим хмыкнул. И только мой отец Мих тихо ворчал:

— Ох-х уж эти договорённости с государством, которые оно, хочет — соблюдает, а не хочет… на нас же нашу «Ярь-трубу» и наставит. Ох-х… тягло насильное.

— Ладно! — сказал мой дед Сим. — Дело сделано. Давай, Экола, излагай, что за чудо-чудное эта твоя «Ярь-Труба»? Говоришь, сможем за месяц сделать?

Мой брат Эжен поднял бровь.

— Двенадцать стволов? Это ж сколько зелья на один залп уйдёт?

— Много, — признал я. — Но не столько, сколько кажется на первый взгляд. Секрет в брикетах: надо прессовать шашки так, чтобы они горели не сразу, а послойно — каждый слой разгорался в свой черёд, по расчёту. Один слой даёт тягу, второй — выброс, третий — разлёт картечи или гранат. Как ступени в лестнице. Снаряд летит не за счёт взрыва, а за счёт управляемого горения. Потому зелье и бездымное — только белый пар, и тот быстро растворяется. Только воет она сильно, как стадо вурдалаков на гоне.

— Хм-м, воет? Так это и хорошо, враги бояться будут. И много ли такого зелья мы сможем сделать из имеющихся у нас сейчас запасов? — спросил мой отец Мих.

— Немного. Но на пару залпов хватит. А потом поставим на поток, если фабрику будем расширять. Вот тут деньги казны и пригодятся.

Радостные похороны

Сегодня в никогда не спящем Мане улицы были непривычно тихи. Но не от скорби — от облегчения. Известие о смерти барича Греса и бевы Алу в Красной Окуме будто сняло с города невидимую тяжесть.

В дорогих кофейнях на Большенном Прешпекте, и в обычных тавернах, сегодня говорили только об одном: барич Грес и бева Алу, которых весь Ман боялся и ненавидел, мертвы, и никто не скорбил по ним. Лоточник на углу даже развешал свежую зелень по пологу, будто к весне, а не к похоронам.

Фура с двумя гробами въехала в город на рассвете. На облуче, рядом с возничим сидел маг-холодильник. Его руки были обмотаны шерстяными тряпками. Он держал мороз над фурой, чтобы тела не начали разлагаться в тёплом и влажном климате.

У ворот великокняжеского двора фуру встретил князь Гог. Он был в чёрном плаще, с лицом, будто высеченным из камня. Он осмотрел заиндевелые гробы и молча кивнул магу, передав ему мешочек с золотом. Тот лишь склонил голову. Слова были лишними, он всё сделал, как просили.

Похороны прошли по великокняжескому разряду: с колокольным звоном, процессией причтиков и речами, которые никто не слушал. Нур — главный причтик церкви во Имя, хмурясь, что-то шептал своим помощникам. Они не хотели отпевать тех, чьи руки были по локоть в крови безвинных пистевонов, хоть эти руки и принадлежали племянникам великого князя. Но приказ Гога был непреклонен, и причт подчинился, хотя и без особого рвения.

Нур был причтиком осторожным и хитрым, поэтому: отпели, но тихо, быстро и без тех слов, которые положено говорить над безвинно убиенными. Не упомянул ни «упокой Тот, кто Имя, души», ни «прими в лоно твоё» — только общие слова о тлене и прахе, которые подходят любому покойнику, от святого до разбойника. Хор пел вполголоса, и колокола звонили, будто нехотя, через силу.

Те, кто пришёл на похороны, убедиться, что барич Грес и бева Алу действительно мертвы, переглядывались и едва скрывали улыбки. Когда церемония закончилась, люди расходились по домам, тихо переговариваясь. В этих разговорах не было слёз — только радостное облегчение.

— Наконец-то можно будет дышать, — произнёс кто-то в толпе.

Когда все уже разошлись, князь Гог остался стоять у могилы. Он стоял, пока могильщики не бросили на холмик последнюю лопату земли и не поставили временного надгробия. Он был единственным, кто искренне горевал по убиенным. Для него они были не преступники, а дети — неправильные, жестокие, но его.

Он медленно поднял глаза и оглянулся на город. Шпиль великокняжеского дворца торчал над ним, как золочёная рыбья кость.

— Я отомщу за вас, дети мои! — тихо сказал он. — Ваши убийцы и те, кто их покрывают, умрут. Скоро. А с ними и те, кто радуется вашей смерти.

Катарсис макера